А.П. Чехов

Толстый и тонкий

На вокзале Николаевской железной дороги встретились два приятеля: один толстый, другой тонкий. Толстый только что пообедал на вокзале, и губы его, подёрнутые маслом, лоснились, как спелые вишни. Пахло от него хересом и флёрдоранжем. Тонкий же только что вышел из вагона и был навьючен чемоданами, узлами и картонками. Пахло от него ветчиной и кофейной гущей. Из-за его спины выглядывала худенькая женщина с длинным подбородком - его жена, и высокий гимназист с прищуренным глазом - его сын.

- Порфирий! -  воскликнул  толстый,  увидев тонкого.  - Ты ли это? Голубчик мой! Сколько зим, сколько лет!

- Батюшки!-  изумился  тонкий. -  Миша!  Друг  детства!  Откуда ты взялся?

Приятели троекратно облобызались и устремили друг на друга глаза, полные слёз. Оба были приятно ошеломлены.

- Милый  мой! - начал тонкий после лобызания. - Вот не ожидал!  Вот сюрприз!  Ну, да погляди же на меня хорошенько! Такой же красавец, как и был!...  Ах ты,  господи!  Ну, что же ты? Такой же душонок и щёголь! Ах ты, господи! Ну, что же ты? Богат? Женат? Я уже женат, как  видишь...  Это  вот  моя  жена,  Луиза,  урождённая  Ванценбах... лютеранка...  А это мой сын,  Нафанаил,  ученик третьего класса.  Это, Нафаня, друг моего детства! В гимназии вместе учились!

Нафанаил немного подумал и снял шапку.

- В гимназии вместе учились!  - продолжал тонкий. -  Помнишь,  как тебя  дразнили?  Тебя  дразнили  Геростратом за то,  что ты казённую книжку папироской прожёг, а меня Эфиальтом  за  то,  что  я  ябедничать любил.  Хо-хо...  Детьми были!  Не  бойся,  Нафаня!  Подойди  к  нему поближе... А это моя жена, урождённая Ванценбах... Лютеранка.

Нафанаил немного подумал и спрятался за спину отца.

- Ну,  как живёшь,  друг? - спросил толстый,  восторженно глядя на друга. - Служишь где? Дослужился?

- Служу, милый мой! Коллежским асессором уже второй год и Станислава имею.  Жалованье плохое... ну, да бог с ним! Жена уроки музыки даёт, я портсигары приватно из дерева делаю. Отличные  портсигары! По рублю за штуку  продаю.  Если кто берёт десяток или больше, то тому понимаешь, уступка. Пробавляемся  кое-как... Служил, знаешь, в департаменте, а теперь сюда переведён столоначальником по тому же ведомству… Здесь буду служить. Ну,  а  ты  как?  Небось уже статский? А?

- Нет,  милый  мой,  поднимай  повыше, - сказал толстый. - Я уже до тайного дослужился... Две звезды имею.

Тонкий вдруг побледнел,  окаменел,  но скоро лицо его искривилось во все стороны широчайшей улыбкой.  Казалось,  что от лица и глаз  его посыпались искры. Сам он съёжился, сгорбился, сузился... Его чемоданы, узлы и картонки съёжились, поморщились... Длинный подбородок жены стал ещё длиннее.  Нафанаил  вытянулся  во  фрунт  и застегнул все пуговки своего мундира…

- Я,  ваше  превосходительство...  Очень приятно-с!  Друг,  можно сказать, детства и вдруг вышли в такие вельможи-с! Хи-хи-с.

- Ну, полно! - поморщился толстый. - Для чего этот тон? Мы с тобой друзья детства - и к чему тут это чинопочитание!

- Помилуйте... Что вы-с...  -  захихикал  тонкий,  ещё более съёживаясь. - Милостивое внимание  вашего  превосходительства...  вроде как бы живительной влаги...  Это вот, ваше превосходительство, сын мой Нафанаил... жена Луиза, лютеранка, некоторым образом.

Толстый хотел было что-то возразить, но на лице у тонкого было написано столько благоговения,  сладости и почтительной  кислоты,  что тайного советника  стошнило.  Он  отвернулся от тонкого и подал ему на прощанье руку.